ДНИ ВИНА И РОЗ [22]
Would you know my name,
if I saw you in heaven?
Will it be the same,
If I saw you in heaven?
I must be strong
And a carry on,
‘Cause I know I don’t belong
Here in heaven.
– Eric Clapton, «Tears in Heaven»
22
Сегодня весь день смотрел FTV. Надеялся там увидеть Викторию. Вглядывался в каждое лицо, в каждый изгиб, искал ее плечи и запястья. Сегодня я был настойчив и вознагражден за это, увидев ее спустя полдня. Она появилась на подиуме в золотистом костюме на показе от Версаче. Я узнал ее, едва она успела показаться, и провожал ее взглядом, не сводя глаз.
Мне не хотелось менять масло на акварель. Да я и не искал никогда никого. Все как-то само собой происходило, видимо, когда это было нужно, даже в случае с Викторией. В действительности я всегда оказывался виноват, я делал что-то не так, я любил не так, как это нужно. По–разному, но так же – я всегда проигрывал девушкам, причем заслужено.
Девушки, конечно, были. Несколько принцесс из прошлого и какие-то подруги, которых встречал в будни в караоке–баре. Они-то меня и добивали. Я опускался к доступным, и тем самым обесценивал все свои предыдущие победы. Быть может, я преувеличиваю, но тут уже я сомневался в своей голове. Мне просто было на все плевать. Меня охватывала редкая грусть и чувство собственной несостоятельности. Но все равно, я стал как-то по–другому говорить и вести себя с ними. Да, я опускался ниже уровня моря, точно говорю. Момент, когда сам себе говоришь «жалкий», когда ненавидишь себя так, что невозможно кого-то полюбить.
Хотя быть одному мне не в новинку, но сейчас это чувство становилось несносным. Улыбаться я, конечно, продолжал с той же частотой, а молчать старался больше, потому что очень часто хотелось говорить правду вслух.
Мне было паршиво и обидно. За Викторию, за себя, за всех. Вы знаете, что это все тяжело передается словами, но у меня было такое чувство, будто тут где-то рядом я увижу итог, подведу черту.
~~~
Весь день льет как из ведра. Оно и неплохо даже. Но какая-то необъяснимая муть грызет тебя изнутри. Прожигать голову в социальных сетях, что превратились в зависимость, стало просто отвратительно. Поэтому я сижу себе в старом кресле, форточка открыта, дует легкий ветерок, и смотрю «Потерянный Уик-энд», от которого почему-то стало еще печальнее.
К вечеру находиться дома стало невыносимо. Друзьям звонить не хотелось, поскольку в глубине души их часто радовали мои неудачи. Я отправился в бар в центре города. Людей там должно было быть немного – сегодня четверг.
Я оказался прав. В заведении было не более десяти человек, которые равномерно растеклись по столикам и бару, где я и расположился, выбирая между ромом, виски и пивом. Слева от меня, в нескольких метрах, сидела молодая пара – разбитая девушка и растерянный юноша.
Такие вот «боягузы». Которые боятся смотреть на того ангела, что сидит перед ними, разбившись в искренности и всего лишь ждущий ответа. Они думают про то, что «действительно ли это их девушка?» или «а оно мне все вообще зачем?» Такие, как он, перестают ценить так же, как это было, когда она прикладывала ему влажный холодный платок ко лбу, когда они приходили домой после шумной вечеринки. Эти боягузы считают, что они могут всё и всех, но даже не могут честно ответить перед собой, а уж тем более перед этой чудесной особой. А все так рвутся к дифференциации, будто Microsoft скоро начнет производить минеральную воду! Если рядом с тобой сейчас красивая, честолюбивая и воспитанная молодая особа, лучше держись за нее! Если ты видишь, что она чувствует тебя – не отпускай ее. Если она называет тебя своим кумиром и говорит, что хочет провести жизнь с тобой – сделай все возможное для ее счастья.
Рядом со мной за баром сидел мужчина, лет семидесяти. Бармен звал его Профессор, поскольку тот, как выяснилось позже, давным-давно защитил докторскую диссертацию по романской филологии. Выглядел он моложе, не на свой возраст, но по лицу было видно, что жизнь его потрепала ответственно. Он выпивал, а когда опустошал стакан, долго смотрел в пустое дно.
По телевизору транслировали записанное шоу моделей с выключенным звуком. Это был праздник красоты. Это были ангелы.
– Господи, если ты действительно существуешь, если есть рай и все такое. Если я в кои-то веки попаду на небеса, и там меня будут окружать ангелы, то пусть это будут ангелы Виктории Сикрэт. – Старик промолвил это с выразительностью молитвы, слогана и одновременно тоста, затем выпил залпом, немного помолчал. – Радует только одно… Пройдет десять, тридцать, сто лет, пройдет много времени, вплоть до того, пока не начнется конец нашего вида. А красивые женщины все равно будут появляться и появляться. Это, пожалуй, наибольший стимул для того, чтобы держаться в форме, да и жить как можно дольше.
Затем он вытащил кошелек, ударил им по барной стойке и достал пару купюр, повторив заказ официанту.
– Если ты заводишь себе стерву, настоящую стерву, то у тебя должно хватить ума на то, чтоб она была как минимум богиней. Только такой можно будет прощать всю нервотрепку, которую она будет причинять. А когда она уйдет, то единственным твоим утешением, помимо алкоголя, будет понимание того, какая прекрасная женщина была с тобой все это время, и как вы отменно трахались сутки напролет.
– Эй, старик, у меня тоже было пару стерв. С одной я даже был в браке четыре года, – крикнул мужик с другого конца барной стойки, и по залу прошелся легкий смех.
– Они не были стервами. Это были собственницы, истерички без должного воспитания и нравов или попросту истраченные шлюхи. И самое главное – они не были по–настоящему красивы. Некрасивых стерв не существует.
Бар замолчал.
– Страх в неведении и невидении. – Он закурил. – Я расскажу вам одну историю, ребята. – После этой фразы народ в заведении подсел поближе к старику.
В зале играл Frank Sinatra – Drinking again.
– Была у меня одна женщина. Но не просто женщина, а женщина всей моей жизни. Нет–нет, не мечты, а жизни. Такая бывает только раз, и не всегда ею оказывается жена. И знаете, она никогда меня не предавала. Никогда она не критиковала меня, кроме того случая с футболкой. И всегда, каждую минуту, что я был с ней, она в меня верила. А вы ведь знаете, насколько это важно, не так ли? – Все утвердительно в унисон кивнули головой, при этом не отрывая внимательных взглядов от старика.
– Но она для меня до сих пор остается загадкой. Она могла пропадать днями напролет, и я не знал, где она и что делает. Я не находил себе места, не мог заснуть, не хотел ни с кем общаться. А она являлась через несколько недель, бросалась ко мне в объятья и доставала специально привезенную мне новую пластинку KC & The Sunshine Band со словами: «Мой милый мальчик, let’s make love, not war».
Она была стильной штучкой, умела хорошо одеваться, но не болела зацикленностью на чем–либо. Любила слушать Элтона Джона и была одной из немногих, кто мог общаться с Азимовым.
Если где-то рядом был рояль и микрофон, она брала меня за руку, и мы шли прямо к ним. Такое бывало частенько. Я садился за рояль, она брала микрофон, затем смотрела на меня, проводила своими худенькими пальчиками по моему подбородку и говорила: «Let’s do it, Ray», а я в ответ целовал её ручку и говорил: «In my pleasure, Diana». Мы так фантазировали друг с другом, становились на несколько минут ими. Ее дивный голос радовал публику любимой «Good Morning Heartache».
А как она играла… Как она у меня на глазах срезала парня, что был много красивее и богаче меня. Позволяла ему угощать себя выпивкой, танцевать и даже проводить рукой по своим волосам. С издевкой смотрела в мои глаза, когда он сжимал ее талию. Такое бывало не раз и не два. И каждый раз она ухитрялась делать это по–разному, по–новому, но столь же искусно. Я улыбался ей в ответ, а потом уходил прочь. В голову мысли… ну вы знаете, ненавидишь себя за то, что полюбил ее. Она меня находила, впивалась в мои губы, а затем трахала. Что была за женщина!..
В помещении стоял дым. Как ни странно, в тот день в баре были такие же ребята, как и я, мои коллеги – потерянные, уставшие и разочарованные. Лекция продолжилась.
– Ребятишки, а вам когда-нибудь случалось слышать про доверие между мужчиной и женщиной? – Все опять закивали головой, словно стадо загипнотизированных болванов. – А вы вообще верите в это? И испытывали ли вы это самое доверие в своих отношениях? – И опять у всего зала была идентичная реакция, только в этот раз – противоположная и более ироничная.
– Моя бывшая была тише омута, но при этом умудрялась иметь двух мужиков на стороне. – Решил пожаловаться публике тридцатилетний менеджер высшего звена.
– А у нас оно было… – старик опустил голову и немного закивал головой. Сказал он это с такой широкой гаммой эмоций и со столь проникновенным лицом, что оспаривать его слова никто не посмел. Все замолчали.
Те парочка влюбленных сели на один диванчик и обняли друг друга. Все, кто был там в этот будний вечер, были в выигрыше. Мы – от того, что трезвели от рассказа старика, а бармен в выигрыше от нашей трезвости.
Опять немного молчания. На сей раз я осмелился задать вопрос:
– Так а что же произошло?
– С кем?
– С Вами и женщиной вашей жизни.
– Что же произошло… Who wants to live forever? Сперва я подумал, что обычное дело, вернется. Но не в этот раз. Моя fly girl улетела. Та наша последняя ночь была исключительна. А я и не догадался по тому, как она себя вела нашим последним вечером. Она была настолько восхитительна, близка и одновременно настолько далека, будто говоря мне, что теперь она будет видеться со мной только в моих воспоминаниях.
Ее кружевное белье и красная помада. Этот запах… как она пахла. Ни в одной женщине я не встречал такого чудесного аромата. Это не передать словами. Этот запах пробуждает желание жить, желание покорять, желание любить самозабвенно. Мелодрама закончилась, и теперь уже только одна Diana Ross напоминает мне о ней весь остаток моей жизни, начиная с того самого дня.
Он был уже прилично пьян, но вы же знаете эту «старую гвардию». Он напоминал какую-то скалу. Крепкую, непоколебимую скалу, а вот глаза его были наполнены какой-то ребяческой грустью. Крутил в руках сигарету и много чего вспоминал, но уже молча, уже только для себя. То сокровенное и чаще всего непроизносимое, про ту девушку, про себя молодого и про тех людей, которых уже не вернешь.
Я опустил голову и уставился в стакан. Я подумал, что, наверно, у меня уже есть своя женщина всей жизни. Что не дает мне покоя, что приходит ко мне во сне, и та, с которой не может сравниться ни одна другая роза. Хотя что я действительно знаю о любви? Умею ли я любить? Или, может, я просто хороший выдумщик, который придумывает себе что-то подходящее там, где многое – дрянь?
– Запомните: между мужчиной и женщиной все всегда складывается хорошо до тех пор, пока женщина не научится ходить на каблуках. После этого каждый раз что-то идет не так.
Он медленно выкурил сигарету, уставившись в телевизор. Выпил еще одну порцию, не спеша встал, и, сняв пальто с вешалки, развернулся к слушателям:
– А сейчас прошу меня извинить, ребятки. Мне пора идти. Меня ждут шлюхи в два–три раза моложе меня и порция Хемингуэя на ночь. – Зал тихонько посмеялся, смотря на Профессора как на отважного героя любовного фронта, как на ветерана мировой войны жизни и любви, и с наполненными уважением лицами ребята глазами провели его до двери.
– Профессор, а не слишком ли вы стары для всего этого? – Последний вопрос нашего talk–show задает бармен.
– Нет, ведь я еще мечтаю перед сном.
Дверь медленно закрылась. Срывался снег.
~~~
Спустя час я вышел из бара и решил прогуляться по свежему воздуху. По дороге я встретил Сашу, который шел в своем любимом костюме со значком ВУЗа, где учился, и с маленьким пакетиком в руках.
– Друг мой, откуда ты держишь путь в столь позднее время?
– Работал в сфере развлечения, – опять очень уныло сказал Саша.
– Кем на сей раз?
– Клоуном.
– Ну и что в этом такого, Саня? Есть работа и похуже в этом мире…
– Да знаю, просто устал.
– Не отчаивайся. Час поздний. В зал послезавтра идем, помнишь?
– Да, как всегда к пяти.
– Не унывай! – Саша отправился домой, а я продолжил свой путь.
Довольно–таки здорово прийти к пониманию того, что все твои идеалы не соответствуют данной солнечной системе, и в ее пределах едва ли осуществимы. Момент, когда перестаешь чего–либо хотеть, поскольку ты не понимаешь, зачем это делать, или ты просто не знаешь, что приносит тебе радость. Не улыбку на лице, а радость. И вроде не четырнадцать, но тогда я был еще большим идеалистом. А сейчас наелся уже хорошо. И бывает, в принципе, что забываешься, но такое только усугубляет поутру.
Мне, например, совсем недавно хотелось делать кино и крутую рекламу. А лет пять назад я хотел быть актером или певцом. Наверно, потому, что эти ребята получают много внимания, денег и разных воспоминаний. Но потом, когда понял, что ценность восхищения, уважения, человеческих взаимоотношений, блеск в глазах, вера, любовь, как практически все в человеке, продажны, то перестал. И режиссер, и актер, и певец… они во мне живут, но с каждым годом что-то идет не так. C того самого момента я окончательно понял: в этом мире все имеет свой срок жизни. И чем дольше этот срок жизни, тем ценнее это. Я стал терять время в страхе потерять его зря.
С одной стороны есть предел себя (нет–нет, он все–таки есть, хотя и слоган у фирмы Адидас отменный, и Ницше с компанией – люди великие), с другой – предел обстоятельств. В каждом есть и первое, и второе. Если делать, то делать хорошо. Не сразу, понятное дело, может получиться, но с третей попытки – максимум. А пресловутое «what doesn’t kill me – makes me stronger»… чем дальше и глубже ты идешь, тем ты больнее упадешь. Встанешь, возможно. Но не факт, что ты дойдешь, хотя бы потому, что тебе никто не сказал, что там, в конце, и как он вообще выглядит. И рано или поздно ты просто–напросто упадешь, обманутый самим собой. Это может случиться в любом возрасте. Кайф не в кайф, и тебе это все осточертеет. И будет весьма грустно, если в тот самый момент с тобой никого не будет рядом. Желательно родителей либо детей – последний и единственный на тот момент стимул для жизни. Ведь задумайтесь, откуда взялся институт семьи и брака? Я уверен, древние знали, что человек довольно рано начинает осознавать тотальную бесполезность и эфемерность, и жизнь втягивает его в определенной степени ортодоксию. И семья – практически панацея для выживания. Если на себя уже плевать, то последние свои лучи надежды и веры ты превращаешь в солнце, что будет греть твоего ребенка, который становится для тебя новой системой, намного большей, чем солнечная. Но на самом деле ты обрекаешь его на те же страдания, что пережил сам.
Но и ценности не спасают, а сама по себе ценность кажется весьма сомнительной. Ведь ценность вещей и всего, что нас окружает внутри или вокруг нас, определяется степенью доступности.
Любовь и интим обесцениваются со скоростью валюты развивающихся стран в начале двадцатого века. Порнуха на любой извращенный вкус в сети теперь доступна пользователям любого возраста.
Мусора было столько же, но им не забивали головы. Был, так сказать, фильтр, проявляющийся в слабости коммуникаций и медиа. Мир постепенно лишается деталей, из которых состоит. Наслаждение было тяжелее получить, но удовольствия от него получалось в разы больше.
Нужно было приложить больше усилий для того, чтобы жить. Да, это медаль о двух сторонах. Вопрос только в том, оправдана ли та сторона, на которую постепенно она ложится.
Мысли продолжали жечь, а все вокруг начало казаться каким-то старым. Даже построенный недавно бизнес–центр. Театры, давно не работающий первый кинотеатр, что был выполнен в американском стиле. Старые улочки хранили в себе память, следы и улыбки тех людей, которые были тут раньше. На пару минут мне показалось, что все эти ребята проходят вокруг, идут на встречу, заходят в кафешки, молодые парочки стоят в очереди за пломбиром. Парень чинит свой внезапно остановившийся «Москвич», девчонки выходят из ателье, обсуждая в каком же цвете будут выполнены их чудные платья, вокруг как-то солнечно и так завораживающе тепло. Я шел по той же самой улице, но всего этого не было, все это куда-то ушло, скрылось во времени, в падающих листьях осени и метелей многих январей, оставив после себя недопитые мечты и идеи, большинству из которых не суждено было реализоваться.
Но в этой моей полуночной прогулке по старому городу нашлось место приятному. На рекламном щите была изображена Роузи в рекламе нижнего белья. На ней был нежный комплект и еще более нежная улыбка. Она заставила меня остановиться, и я залюбовался ею.
Красивые, они просто красивые. Они не идеальны, они просто красивы. Красота не должна быть пошлой, она – это высшее проявление культуры и интеллигентности. Красота – это вдохновение.
Красота спасает мир просто тем, что дает людям какую-то надежду, какую-то иллюзию. Потому что люди попросту умерли бы, если бы лишились умения мечтать или фантазировать, если бы у них отобрали способность создавать иллюзии. Красота делает сердце мягче, дает некую дозу адреналина, не давая ему остановится, когда кажется, что вот–вот. Роберт Рождественский сказал, что «красивая женщина это профессия». Это так. Это их работа. И всем пора бы усвоить это. И то, что мы тут живем в материальном мире. Да–да, не забывайте об этом. Красота не должна быть умна, она не должна быть наполнена мыслями Лейбница. Они не должны открывать новые законы физики или разрешать проблемы механики. Они не должны убивать, разве что только играют красоток–киллеров в фильмах. Да, она должна быть сообразительной, чувственной, коварной, губящей, в конце концов, но умом постичь ее невозможно.
Но прошу вас – не путайте красоту. Поверьте, что о ней, как и о любви, мы знаем ровно столько сколько, знаем о том, что находится на дне океана.
Мы видим песок, не думая о том, что он состоит из мельчайших элементов, из частиц, которые мы неспособны увидеть невооруженным взглядом. Поэтому мы часто путаемся, и нас одурачивают, хотя это тоже весьма нормально, и уже давно не является неким нонсенсом. Ведь единицы из нас знают, как красив морской песок под микроскопом.
Ребята с разбегу разбивают свои сердца об их замки, бросаясь на них, снимая все свои доспехи и роняя оружие по пути. Не стоит обвинять в этом девушек, ребята, нет. Если с тобой была красивая женщина – будь рад этому, радуйся тому, что она дарила себя тебе. Все причитания и все остальное – не более чем наш глупый нарциссизм. Красота принадлежит. Она принадлежит той или этой девочке, а они уже сами решают, кому ее дарить, с кем ей жить красиво. Красота хочет радоваться жизни и продолжать радовать. А для этого нужны приемлемые условия. Да, это обеспеченность своей жизни.
Ведь женщинам, всем женщинам, хочется быть красивыми, сексуальными, желанными. И с нравом одержимых они очень часто, руководствуясь своим эгоизмом и чьими-то недалекими умами, просто губят себя, а потом встречаются с одиночеством в своей комнатке и вульгарными предложениями мужчин. Убегают от всех, кроме себя. Глупость – это рок, с которым эти девочки встречаются не реже, чем красотки из глянца. Глупость и красота спят в одной кровати – поговаривают, что они лесбиянки.
~~~
Светофоры уже не работали, а город снова и снова был одинок. Впервые за долгое время мне звонили:
– Пожалуйста, просто приедь… – промолвил нежный, но хриплый от слез голос. Это была Виктория. Моя любимая орхидея.
Я боготворил этот голос. Я не слышал его уже достаточно давно и безумно соскучился по нему и его обладательнице, которую, скорее всего, сейчас никак нельзя было назвать счастливой. Из всех ее талантов я вспомнил об одном из самых важных.
Это так красиво, когда женщина умеет говорить. Когда она признается вслух в своих чувствах, пусть даже и сомневается во взаимности. Когда все ее тело говорит тебе.
Пусть она не пишет тебе сообщения о том, что соскучилась или безумно тебя любит. Она будет говорить тебе это каждый раз при встрече. Такая женщина не будет говорить о том, что не чувствует. Такой бы поверил даже Доктор Хаус.
Из ее уст ты не услышишь говорящие вместо нее фразы из современных американских сериалов и литературы. Такая женщина – это оригинал, такая себя уважает. Женщина умеет говорить, а не ляпать языком. С такой хочется не просто проводить время в постели и ходить на сомнительные свидания для достижения этого. Такие женщины не говорят: «Вам нужен от нас только секс». С такой интересно жить напополам. В Такой женщине есть все то, что писал Моне.
Такая не будет ведомой. Такую будет тяжело сломать и заставить двигаться в направлении с остальными. Ведь она умеет говорить, пусть она даже сомневается во взаимности. Такой была моя милая Виктория.
Такси. Время. Я на месте.
Я зашел в комнату. Меня заключили белые кафельные потолки, стены, пол, окно. В окне все белое и черствое. Серые – только ветки одного дерева. Запах, как в кабинете у стоматолога, перебивающийся запахом свинца. Тогда я подумал о том, что человек, который не может различать запахи, вкусы и цвета, может быть, абсолютно по–другому испытывает чувства, эмоции.
Я прошел дальше, в глубину почти пустой квартиры. Ангел сидела возле стены, голая, поджав ноги под себя и положив голову на колени. Мне было неловко, а Дали, смотря с портрета, висевшего на стене, мечтал нарисовать ее сейчас – такую откровенную и такую разбитую.
Услышав шаги, она медленно подняла голову и посмотрела на меня. Тушь засыхала на ее щеках, глаза слезились, а кожа была бледна. Казалось, что комната была пропитана насыщенным ароматом цветущей вишни и одновременно резким запахом отчаяния. Я присел рядом с ней и положил руку на ее холодную коленку.
– Мой милый мальчик… знаешь ли ты, как ты бываешь прекрасен в своей наивности? Как ты бываешь смешон в ней? – Я молчал и продолжал смотреть на ее «монотонность» и в ее глаза с потекшей тушью. – Мне жаль тебя, мечтатель, мой выдумщик. Какой же ты дурак… – промолвила она дрожащим голосом. Я был в замешательстве. Опять этот голос. Голос маленькой, ранимой девочки. Опять все внутреннее наружу. Она пристыдила меня. – Куда ты катишься? Я ведь не буду с тобой, ты же это понимаешь? – Она плакала, а я медленно кивнул. – Так а что ты вообще делаешь? Что же ты делаешь? Почему не отпускаешь? Почему не отпускаешь? – И она бросилась мне на шею.
На руках были порезы. Три пореза. Одна из попыток едва не увенчалась печальным успехом. Она очень исхудала за последние месяцы.
Ее глаза были таким же чудом, как и затмение, но смотреть в них было так же тяжело. Эти бездонные бирюзовые глаза ослепляли и полностью лишали меня дара речи. Казалось, что ее милое личико сейчас отображает всю тяжесть человеческой природы.
Виктория была истощена страданием. У нее уже не было сил ни на слезы, ни на сон. Она прикоснулась своей холодной щекой к моим губам. Эти слезы меланхоличного отчаяния напоминали вкус барбариса.
Она целовала меня, дарила мне слезы. Ее крылья могли поднять нас на высоту, достаточную для того, чтобы я смог поверить. Ее губы были тем же вдохновением, что и песня «We are the world». Она дарила мне вселенную. Я растворялся в ней и хотел остаться в ее мире как можно дольше.
Виктория улыбалась мне. Она исчезала со мной. Она оставляла мне часть себя и удалялась в память живущим. Ангел дарила мне себя, но так безнадежно ускользала…
И вот так я стоял один посредине пустого города. Немое лицо молодого человека, которого гложет рак мыслей. Совсем один, как у себя в golove и как оно есть даже в переполненном вагоне метро. Руки немного дрожали от холода, и я закутался в плащ. Справа вперемежку лежали пустые и полные бутылки с пойлом, причем подстилкой им служил большой коллаж фотографий девушек. Тех фотографий, тех девушек, которые хотя бы на чуть–чуть затронули мое воображение, и тех, которым я всерьез проигрывал.
«Странная, неумная штука это все», – подумал я и закрыл глаза на несколько секунд (глубоко вдохнув прохладный воздух), а открыв их, увидел, что все вокруг стало черно–белым.
И тут никакого тебе запаха, даже дым кажется паром. Никакой Роузи. Ни безумных фантазий дурака, надетых на каких-то манекенов. Вообще. Да, мой черно–белый мир не был так хорош, как черно–белый мир старых пленок. Но зато тут не было никаких иллюзий, а значит – никакого обмана. Не слишком ли высокая цена как для такого обмена? Вряд ли кто-то скажет, но пока меня это устраивало. Да–да, это была единственная вещь за долгое время, которая меня устраивала (ну и еще, конечно же, игра великолепной Анны Карины).
Жвачка уже совсем не сладкая, и весь этот сахарозаменитель мне в ней надоел до чертиков. Ведь казалось, что у нас сейчас все заканчивается на «-заменитель». Искусство, еда, образование, да и в целом, конечно же, люди, и все, что с ними связано. Скажите, Ги, когда же уже закончится этот «спектакль»? О, ведь это очень славное лекарство, которое сейчас на меня действует исключительно положительным образом, наградило меня такой мраморностью и безразличием. Так я вижу и рассуждаю почти впервые, теперь – почти в последний раз.
Иногда мне казалось, что я проводил «Свою Ночь у Мод», что я «Мужчина, который любил женщин», что я «Безумный Пьеро», что я «Человек, который спит», но в другое время живет «Сладкой жизнью». Я будто бы был там уже, будто носил такой простой и элегантный костюм, укладывал волосы назад или набок и дышал воздухом уютных квартирок, наполненным запахом табака. Будто я вел все те диалоги и рассуждения, приправленные черно–белым антуражем, колеблясь между ролью режиссера, актера и сценариста. Будто я говорил так скоро и опрометчиво «я люблю тебя». А может быть, те люди просто не умели по–другому, они не знали других понятий? Может быть, все было проще с виду, но сложнее на деле? Было либо «люблю», либо «ничего». Быть может, из меня мог получиться хороший экзистенциалист. Все это было слишком близкими порою завлекающим для меня, чтобы испытывать безразличие. Мой максимализм расправлялся с уродством «гуманного» устройства мира, но давал мне возможность иметь смысл жить там, на той стороне пленки.
Я разочаровывался в людях, люди разочаровывались во мне. Мы квиты. Я ничего не должен этому обществу, равно как и оно мне.
Между вчера и сегодня была целая вечность. Вечность, которая наполняла меня, делала ставку на временное и неумолимо не изменяла своему плейлисту. Она была грамотнее, чем педагог из центральной школы города, и мудрее, чем декан философского факультета, что было само по себе труднодостижимо, пусть он и был с вечностью на «ты».
Я делал ставку на интеллигентную дерзость, поскольку другие варианты попросту не рассматривал, ибо они не совпадали с нравом, который я излучал. Уже порядком напоров, я подумал, что было бы достаточно неожиданно сделать что–либо логичное и, в принципе, нормальное для восприятия окружающей действительности.
Вдох.
Словно заново родился. Это когда ты смотришь до слез искренние мультики. Когда ты человек настолько, насколько тебе не суждено быть остальное время, отведенное тебе здесь. То же самое было и тогда. Я падал к ним всем, будучи на высоте, будучи у первоистока. Эта паника, этот поток мыслей, это все, что было со мной тогда. Безусловно, тут нужно было остановиться, но я-то уже прыгнул, как Марти Макфлай во времени, или как Плакса в чувства.
И то, и другое стало немножечко ближе, особенно время. Оно-то меня не очень чувствовало.
Навигация: